Неточные совпадения
Возвращаяся чрез Клин, я уже
не нашел слепого певца. Он за три дни моего приезда умер. Но платок мой, сказывала мне та, которая ему
приносила пирог по праздникам, надел,
заболев перед смертию, на шею, и с ним положили его во гроб. О! если кто чувствует цену сего платка, тот чувствует и то, что во мне происходило, слушав сие.
Он подумал, что
заболел, катаясь вчера на коньках, и, чтобы
не тревожить мать, попросил
принести ему утренний чай в постель, чего раньше никогда
не делал, считая еду в лежачем положении ужасным свинством.
Но вот
не Семен, а Иван Карпов. Мудреного нет. Почему же
не заболеть Карпову Ивану? Да, но позвольте, почему же ему выписан каломель с молочным сахаром в маленькой дозе?! Вот почему: Ивану Карпову два года! А у него «Lues II»! Роковая двойка! В звездах
принесли Ивана Карпова, на руках у матери он отбивался от цепких докторских рук. Все понятно.
Голова моя
болела и кружилась все более и более. Свежий воздух
не принес мне ни малейшей пользы. Между тем надо было идти к Наташе. Беспокойство мое об ней
не уменьшалось со вчерашнего дня, напротив — возрастало все более и более. Вдруг мне показалось, что Елена меня окликнула. Я оборотился к ней.
Боль, которую она
приносила за собой, была тем мучительнее, что каждый ее укол воспринимался
не только в той силе, которая ей присуща, но и в той, утроенной, удесятеренной, которую ей придавал доведенный до болезненной чуткости организм.
— Н-не знаю, — тихо ответила она и тотчас, спохватясь, мило улыбнулась, объясняя:
Не успела даже присмотреться, то пьяный, то болен был, — сердце и печёнка
болели у него и сердился очень,
не на меня, а от страданий, а потом вдруг
принесли мёртвого.
Жажда подчинения этого человека, готового выскользнуть из-под ее власти, сделалась уже вопросом ненасытного самолюбия и себялюбия Ирены. Почти бессилие чар ее красоты над ползавшим еще недавно у ее ног в припадках страсти Виктором Павловичем выводило ее из себя. В сущности она теперь даже
не любила его, она его ненавидела, и знай она, что разлука с ней
принесет ему хотя малейшую
боль, она
не задумалась бы прогнать его.
Его неуживчивый, крутой нрав прорывался все чаще, природная живость и веселость уступали место тоске, воспоминания
приносили не утешение, а жгучую
боль. Мелкие неудовольствия вырастали до крупных неприятностей, размолвки до вражды, изыскательность переходила в придирчивость.
Давно закройщик Лехота
принес мне полную кирасирскую форму из толстого армейского сукна, и, гордясь привинченными к форменным сапогам солдатскими шпорами, я с непривычки
не раз бороздил ими сапоги, причиняя немалую
боль подвернувшейся под репеек ноге.
Орочи настаивали, они помогли нам обуться и подняться на ноги. Они принялись рубить дрова и просили нас то одного, то другого сходить за топором,
принести дров, поднять полено и т. д. Я убедил Рожкова и Ноздрина
не отказываться от работы и объяснил в чем дело. Кишечник и желудок отвыкли работать, и от этого мы
заболели: нужны движения, нужно дать встряску организму, нужен физический труд, хотя бы через силу.
Петр пошел к выходу. Ивану Ильичу страшно стало оставаться одному. «Чем бы задержать его? Да, лекарство». — Петр, подай мне лекарство. — «Отчего же, может быть, еще поможет и лекарство». Он взял ложку, выпил. «Нет,
не поможет. Всё это вздор, обман», решил он, как только почувствовал знакомый приторный и безнадежный вкус. «Нет, уж
не могу верить. Но боль-то, боль-то зачем, хоть на минуту затихла бы». И он застонал. Петр вернулся. — Нет, иди.
Принеси чаю.
— И чёрт
принес этого губернатора! Очень мне нужен его визит! Пф… изжога! Я
не могу ни спать, ни работать… Совсем развинтился… И как это,
не понимаю, вы можете жить тут без работы… в этой скучище! Вот уж у меня и
боль начинается под ложечкой!..
Он пошел пешком обедать к Лебедянцеву, и этот конец, — даже и по-московски
не маленький, —
не утомлял его. Он бодрым шагом спустился к Пречистенке. Зима
принесла с собой полное освобождение от ревматических
болей, чего он никак
не ожидал. Сухой холод выносил он прекрасно.
Уже раздаются вопли страданий душевных всего человечества, которыми
заболел почти каждый из нынешних европейских народов, и мечется, бедный,
не зная сам, как и чем себе помочь: всякое постороннее прикосновение жестоко разболевшимся его ранам; всякое средство, всякая помощь, придуманная умом, ему груба и
не приносит целения.